И снова здравствуй😌
Итак…
Вчера ты увидела свои установки. Возможно, даже удивилась - сколько их.
А сегодня я покажу, откуда они берутся… И для наглядности расскажу одну историю из своего детства, которая до сих пор иногда появляется перед глазами:
Мне примерно восемь лет. Морозная зима, куча снега. За окном темнеет рано - в пол шестого уже чернота, во дворе горит фонарь, от которого на потолке кухни дрожит жёлтое пятно.
Я сижу за кухонным столом, передо мной тетрадка в косую линейку, учебник по чтению раскрыт на странице с картинкой - лиса и журавль. Ноги не достают до пола, и я болтаю ими, зацепившись носком тапочка за перекладину табуретки. Кран на кухне подтекает. Кап. Кап. Кап. Я к нему уже привыкла - он у нас всегда подтекал.
Щёлкает замок, слышу три оборота ключа. Мама пришла с работы.
Я слышу, как она ставит сумки в коридоре. Две - всегда две. Одна рабочая, другая из магазина. Потом шорох - снимает и вешает пальто на забитую вешалку в прихожей.
Мама заходит на кухню, и от неё пахнет холодом, автобусом и чем-то кислым от заводской столовой. Она не смотрит на меня. Открывает холодильник, раскладывает продукты. Закрывает. Открывает шкафчик. Достаёт кастрюлю. Гремит крышкой.
У неё сухие, слегка потрескавшиеся руки - от моющего средства, от холодной воды, от морозов. И колготки со стрелкой на левой ноге.
- Мам, - говорю я. - Мам, а мне сегодня пятёрку поставили по рисованию. Я нарисовала зиму с берёзами, и Тамара Николаевна сказала, что вышло очень красиво.
Мама наливает воду в кастрюлю. Ставит на плиту. Чиркает спичкой. И холодно отвечает.
- Молодец, доченька… Занимайся, мне ещё ужин готовить.
Она сказала это не со зла, просто сил нет. Я это вижу - по тому, как она упирается руками в край плиты и стоит несколько секунд, прикрыв глаза.
Сажусь обратно за тетрадку. Буквы расплываются немного. Не потому что плачу - нет. Просто что-то сжимается внутри. Такое маленькое, горячее. И оно записывает: мои достижения - не важны. Маме не до них. Наверное, и мне не стоит из-за них так... радоваться.
Я закрываю учебник и начинаю переписывать слова из упражнения. Ровненько, по линеечкам…
Ужин.
Папа пришёл с завода, от него пахнет металлом и куревом, хотя мама сто раз просила его бросить. Он моет руки долго, с хозяйственным мылом. Садится за стол. Молча берёт ложку.
Горячий суп. Ароматный хлеб. Молчание.
Я сижу напротив и накалываю макароны на вилку. На клеёнке цветочки голубого оттенка, уже полустёртые на том месте, где папа ставит локоть.
Мама не садится, стоит у плиты. Она всегда ела потом, когда все поедят.
- Ирке ботинки нужны, - говорит мама, не оборачиваясь. - Старые уже как две недели жмут.
Папа перестаёт жевать. Аккуратно кладёт ложку на край тарелки, как он всегда делал.
- На какие шиши? До аванса ещё десять дней.
- Ну как-нибудь... - говорит мама. И голос у неё при этом такой, будто она заранее знала, что ответит папа. Будто спрашивает не потому что надеется, а потому что должна - она же мать, она обязана попросить.
Повисает тишина, только часы на стене тикают.
Я смотрю в тарелку и очень тихо кладу вилку, стараясь не звякнуть.
Потому что я чувствую себя… проблемой. Мне нужны ботинки, а денег нет. И это моя вина. Денег не хватает и это ощущается чем-то нормальным, естественным… как погода за окном. Как мороз зимой. Как подтекающий кран. В таком положении просить что-то для себя - значит напрягать, создавать проблему. А значит - лучше ничего не просить.
Записано в подсознание…
Этим же вечером, прямо перед сном.
Мама укрывает меня одеялом. Подтыкает со всех сторон - плотно, как она любит. В комнате полутьма - свет из коридора пробивается полоской через неплотно закрытую дверь.
Одеяло тяжёлое, ватное. От него пахнет шкафом и немного стиральным порошком. Наволочка прохладная. Я утыкаюсь в неё щекой.
- Мам, - говорю я тихо. - А когда мы поедем на море? Девочки в классе рассказывали, Света была в Анапе прошлым летом. У неё есть розовая ракушка, если приложить её к уху, слышно шум моря. Она давала послушать, я слышала, там правда что-то шумит.
Мама молча садится на край кровати, я вижу её силуэт - сутулые плечи, руки на коленях.
- Когда-нибудь поедем, доченька. Вот папа получит повышение и сразу поедем… Спи давай, тебе завтра рано вставать.
Встаёт. Идёт к двери. И уже оттуда, с другой стороны, тихо так, будто самой себе - думая, что я уже не слышу:
- Море ей... Нам бы до зарплаты дожить.
Но я услышала… После этого я лежала с открытыми глазами, смотрела на полоску света из коридора, и что-то внутри аккуратно складывалось:
Мечтать и хотеть большего - глупо. Надо думать не о море, а о том, как жить сейчас.
Записано…
Проходит лет пять-шесть.
Кадры - быстрые, как в ускоренной перемотке.
Мне двенадцать. Папин завод закрылся. Просто в один день табличку сняли и заварили ворота.
Папа дома. Сидит на кухне - на том же месте. Только теперь он не ест, а смотрит в телевизор - но как будто не обращает внимания, что там показывают. Просто сидит перед ним и смотрит в пустоту, окутанный своими мыслями…
Мама теперь торгует на рынке. Она инженер-технолог с красным диплом, двадцать лет отработала на производстве. Но теперь стоит на холоде, в пуховике поверх двух свитеров, и продаёт турецкие колготки из клетчатой сумки. Руки в перчатках с обрезанными пальцами - чтобы деньги отсчитывать…
Сберкнижка, которую бабушка копила тридцать лет - по рублику, по трёшке, отказывая себе в зимних сапогах, - обнулилась буквально за одну ночь. Тридцать лет накоплений - превратились в ноль. Однажды вечером, на кухне, когда думала, что никто не видит, она сидела и тихоньку плакала. Почти беззвучно, только плечи дрожали.
Я стояла в коридоре, всё видела, но не вошла - потому что не знала, что сказать…
Мир - ненадёжный. Всё может рухнуть в одну ночь. Всё, что копил, на что надеялся, ради чего терпел. Раз - и обнуление. Расслабляться никогда нельзя. Полагаться - не на кого.
Записано…
Никто мне не говорил: «Ирина, запомни - денег всегда будет мало, мечтать глупо, а хотеть большего стыдно.»
Этих слов никогда ни мама, ни папа, ни тем более бабушка, мне не говорили.
Но установки записались. Через мамину усталость. Через папино молчание за ужином. Через бабушкины плечи, дрожащие на кухне…
Мама в этом не виновата. И папа. И бабушка. Они и сами выросли в такой же среде - а может даже ещё хуже. Мама тянула семью, потому что её мама тянула семью, потому что её мама тоже тянула семью…
Они защищали нас как умели. Но их защита записалась как деструктивная программа, которая зачастую только мешает жить в текущих реалиях.
А потом пришли 90-е и дописали отдельную главу: никому доверять нельзя, привычный мир может рухнуть в любой момент, надейся только на себя…
Вот откуда это всё.
У тебя, скорее всего, были свои подобные сцены, свои фразы, свои вечера. Но суть - та же.
Ты не виновата. И они не виноваты. Никто не виноват. Но тем не менее - деструктивные установки записались на подкорку. И они до сих пор работают - каждый день в фоновом режиме, и отзываются эхом в каждом принятом нами решении (и в не принятых тоже)…
Вопрос только один: хочешь ли ты продолжать жить по правилам, которые писались для выживания в мире, которого больше нет?
Если не хочешь, тогда тебе сюда:👇
Итак…
Вчера ты увидела свои установки. Возможно, даже удивилась - сколько их.
А сегодня я покажу, откуда они берутся… И для наглядности расскажу одну историю из своего детства, которая до сих пор иногда появляется перед глазами:
Мне примерно восемь лет. Морозная зима, куча снега. За окном темнеет рано - в пол шестого уже чернота, во дворе горит фонарь, от которого на потолке кухни дрожит жёлтое пятно.
Я сижу за кухонным столом, передо мной тетрадка в косую линейку, учебник по чтению раскрыт на странице с картинкой - лиса и журавль. Ноги не достают до пола, и я болтаю ими, зацепившись носком тапочка за перекладину табуретки. Кран на кухне подтекает. Кап. Кап. Кап. Я к нему уже привыкла - он у нас всегда подтекал.
Щёлкает замок, слышу три оборота ключа. Мама пришла с работы.
Я слышу, как она ставит сумки в коридоре. Две - всегда две. Одна рабочая, другая из магазина. Потом шорох - снимает и вешает пальто на забитую вешалку в прихожей.
Мама заходит на кухню, и от неё пахнет холодом, автобусом и чем-то кислым от заводской столовой. Она не смотрит на меня. Открывает холодильник, раскладывает продукты. Закрывает. Открывает шкафчик. Достаёт кастрюлю. Гремит крышкой.
У неё сухие, слегка потрескавшиеся руки - от моющего средства, от холодной воды, от морозов. И колготки со стрелкой на левой ноге.
- Мам, - говорю я. - Мам, а мне сегодня пятёрку поставили по рисованию. Я нарисовала зиму с берёзами, и Тамара Николаевна сказала, что вышло очень красиво.
Мама наливает воду в кастрюлю. Ставит на плиту. Чиркает спичкой. И холодно отвечает.
- Молодец, доченька… Занимайся, мне ещё ужин готовить.
Она сказала это не со зла, просто сил нет. Я это вижу - по тому, как она упирается руками в край плиты и стоит несколько секунд, прикрыв глаза.
Сажусь обратно за тетрадку. Буквы расплываются немного. Не потому что плачу - нет. Просто что-то сжимается внутри. Такое маленькое, горячее. И оно записывает: мои достижения - не важны. Маме не до них. Наверное, и мне не стоит из-за них так... радоваться.
Я закрываю учебник и начинаю переписывать слова из упражнения. Ровненько, по линеечкам…
Ужин.
Папа пришёл с завода, от него пахнет металлом и куревом, хотя мама сто раз просила его бросить. Он моет руки долго, с хозяйственным мылом. Садится за стол. Молча берёт ложку.
Горячий суп. Ароматный хлеб. Молчание.
Я сижу напротив и накалываю макароны на вилку. На клеёнке цветочки голубого оттенка, уже полустёртые на том месте, где папа ставит локоть.
Мама не садится, стоит у плиты. Она всегда ела потом, когда все поедят.
- Ирке ботинки нужны, - говорит мама, не оборачиваясь. - Старые уже как две недели жмут.
Папа перестаёт жевать. Аккуратно кладёт ложку на край тарелки, как он всегда делал.
- На какие шиши? До аванса ещё десять дней.
- Ну как-нибудь... - говорит мама. И голос у неё при этом такой, будто она заранее знала, что ответит папа. Будто спрашивает не потому что надеется, а потому что должна - она же мать, она обязана попросить.
Повисает тишина, только часы на стене тикают.
Я смотрю в тарелку и очень тихо кладу вилку, стараясь не звякнуть.
Потому что я чувствую себя… проблемой. Мне нужны ботинки, а денег нет. И это моя вина. Денег не хватает и это ощущается чем-то нормальным, естественным… как погода за окном. Как мороз зимой. Как подтекающий кран. В таком положении просить что-то для себя - значит напрягать, создавать проблему. А значит - лучше ничего не просить.
Записано в подсознание…
Этим же вечером, прямо перед сном.
Мама укрывает меня одеялом. Подтыкает со всех сторон - плотно, как она любит. В комнате полутьма - свет из коридора пробивается полоской через неплотно закрытую дверь.
Одеяло тяжёлое, ватное. От него пахнет шкафом и немного стиральным порошком. Наволочка прохладная. Я утыкаюсь в неё щекой.
- Мам, - говорю я тихо. - А когда мы поедем на море? Девочки в классе рассказывали, Света была в Анапе прошлым летом. У неё есть розовая ракушка, если приложить её к уху, слышно шум моря. Она давала послушать, я слышала, там правда что-то шумит.
Мама молча садится на край кровати, я вижу её силуэт - сутулые плечи, руки на коленях.
- Когда-нибудь поедем, доченька. Вот папа получит повышение и сразу поедем… Спи давай, тебе завтра рано вставать.
Встаёт. Идёт к двери. И уже оттуда, с другой стороны, тихо так, будто самой себе - думая, что я уже не слышу:
- Море ей... Нам бы до зарплаты дожить.
Но я услышала… После этого я лежала с открытыми глазами, смотрела на полоску света из коридора, и что-то внутри аккуратно складывалось:
Мечтать и хотеть большего - глупо. Надо думать не о море, а о том, как жить сейчас.
Записано…
Проходит лет пять-шесть.
Кадры - быстрые, как в ускоренной перемотке.
Мне двенадцать. Папин завод закрылся. Просто в один день табличку сняли и заварили ворота.
Папа дома. Сидит на кухне - на том же месте. Только теперь он не ест, а смотрит в телевизор - но как будто не обращает внимания, что там показывают. Просто сидит перед ним и смотрит в пустоту, окутанный своими мыслями…
Мама теперь торгует на рынке. Она инженер-технолог с красным диплом, двадцать лет отработала на производстве. Но теперь стоит на холоде, в пуховике поверх двух свитеров, и продаёт турецкие колготки из клетчатой сумки. Руки в перчатках с обрезанными пальцами - чтобы деньги отсчитывать…
Сберкнижка, которую бабушка копила тридцать лет - по рублику, по трёшке, отказывая себе в зимних сапогах, - обнулилась буквально за одну ночь. Тридцать лет накоплений - превратились в ноль. Однажды вечером, на кухне, когда думала, что никто не видит, она сидела и тихоньку плакала. Почти беззвучно, только плечи дрожали.
Я стояла в коридоре, всё видела, но не вошла - потому что не знала, что сказать…
Мир - ненадёжный. Всё может рухнуть в одну ночь. Всё, что копил, на что надеялся, ради чего терпел. Раз - и обнуление. Расслабляться никогда нельзя. Полагаться - не на кого.
Записано…
Никто мне не говорил: «Ирина, запомни - денег всегда будет мало, мечтать глупо, а хотеть большего стыдно.»
Этих слов никогда ни мама, ни папа, ни тем более бабушка, мне не говорили.
Но установки записались. Через мамину усталость. Через папино молчание за ужином. Через бабушкины плечи, дрожащие на кухне…
Мама в этом не виновата. И папа. И бабушка. Они и сами выросли в такой же среде - а может даже ещё хуже. Мама тянула семью, потому что её мама тянула семью, потому что её мама тоже тянула семью…
Они защищали нас как умели. Но их защита записалась как деструктивная программа, которая зачастую только мешает жить в текущих реалиях.
А потом пришли 90-е и дописали отдельную главу: никому доверять нельзя, привычный мир может рухнуть в любой момент, надейся только на себя…
Вот откуда это всё.
У тебя, скорее всего, были свои подобные сцены, свои фразы, свои вечера. Но суть - та же.
Ты не виновата. И они не виноваты. Никто не виноват. Но тем не менее - деструктивные установки записались на подкорку. И они до сих пор работают - каждый день в фоновом режиме, и отзываются эхом в каждом принятом нами решении (и в не принятых тоже)…
Вопрос только один: хочешь ли ты продолжать жить по правилам, которые писались для выживания в мире, которого больше нет?
Если не хочешь, тогда тебе сюда:👇